Миловидная особа интеллигентного вида, бальзаковского возраста, снимала комнату для творческой работы в Беляево на первом этаже ветхой хрущёвки. В квартире напротив обретался знакомый немолодой художник, с библейским именем Иосиф, обладатель угольно – черной дворницкой бороды, такого же цвета заросшей шевелюры, кудряво – шерстяного тела, и сумрачных, буравящих глаз.

     Однажды с ним приключилась некая необъяснимая напасть, которая презрительно именуется литераторами «графоманией», а сам, пораженный оным субъект – «графоманом», тоесть самодеятельным писателем, пристрастным к болезненному многословному сочинительству, не имеющего к тому ни таланта, ни воображения, ни вкуса, то бишь, некая невыносимая пошлость, некий кич, которых ныне и среди профессионалов тьма – тьмущая.Но вы скажете, что страстью к писательству обладали и весьма заслуженные литераторы, даже гении и будете вполне правы! Примеры тому - Достоевский, Гоголь, Бальзак и немало других классиков, но это, надо полагать, совсем другая история!

     Однажды, без всякой видимой на то причины, Иосиф забросил вполне достойную профессиональную живопись, и прекратил любую полезную деятельность, кроме писания стихов – непрерывно, неустанно, изнуряя себя до полного изнеможения, которые назвать стихами можно было лишь из сострадания, дабы не лишать человека единственного стимула к существованию. Это приключилось примерно через пару лет, после смерти матери, филолога, переводчика, весьма достойного человека, игравшей в молодости на фортепьянах, и певшей приятным голосом трогательные романсы,после чего Иосиф остался совершенно одиноким, неприкаянным и решительно никому до него не было никакого дела. За исключением, уже известной нам особы, соседки Валерии, ещё девчонкой знавшей его мать, женщин он боялся и болезненно избегал. Посему, о вступлении в будущем в брак и создании семьи не могло быть и речи.

       Поначалу Иосиф придерживался заведённого ритма жизни, вёл уроки рисования в школе, затем занялся глубокомысленным изучением философии и несколько помутился разумом. На трудах Шопенгауэра он «свихнулся» окончательно, изменил отношение к людям и к жизни. Он бросил работу, не готовил, не стирал, не убирал квартиру. Его философией стало - жить «как природа и животный мир» естественной жизнью, поэтому ходил он дома нагишом, питался всухомятку, запивая еду водой из под крана, и существовал исключительно на средства от продажи редких книг матери букинистам.

       У окна стали собираться зловредные мальчишки, чтобы потешаться над ним, оскорблять и бросать в окно глину, а возмущенные родители деток даже пожаловались участковому милиционеру. Тогда Иосиф сделал одолжение неразумным окрестным жителям, и облачился в трусы. С тех пор круглый год Иосиф ходил по дому, пугая соседей и посетителей, босиком, в длинных мятых чёрных семейных трусах, приводя слабонервных дам в ужас и смятение.

      Стирку он заменил замачиванием на несколько суток одновременно всевозможных вещей в ванной, через неделю выжимал протухшее тряпьё, и, не стирая, развешивал его, так как считал, что вещи от стирки ветшают и разрушаются. В первую очередь новой жизни Иосиф выбросил кровать. Спал на полу на ветхом полосатом матрасе, без простыни и подушки, под байковым одеяльцем. Ванную он наполнил до половины водой и заполнил дно слоем «красивых галек», которыми любовался часами, на подобии японсого любования цветущей сакурой.

      Когда Иосиф купался в последний раз – трудно сказать. Скорее всего, после смерти матери ни разу, посему его приближение можно было определить задолго по запаху. Всё остальное время Иосиф сидел на постели в позе Будды, скрестив ноги, и глубокомысленно писал стихи. Книг теперь Иосиф , как «чукча – писатель» в анекдоте, вовсе не читал. Бесценные фолианты валялись всюду, пылились на полу, на подоконниках, сваливались со шкафов в гостиной, куда войти стало невозможно, как и во все другие помещения, заваленные бог весть чем, нанесённым со свалки!

       Иосиф же всё писал и писал стихи, мелким аккуратным почерком, раскладывая исписанные листы веером вокруг себя, замурованный ими, как в колодце и ежедневно заносил Валерии для прочтения свой очередной опус. Её мнение ни в какой мере Иосифа очевидно, не интересовало. Она это понимала, но как воспитанная особа, пробегала для приличия глазами исписанный листок и с улыбкой благодарности, молча возвращала очередную абракадабру.Валерия изрядно знала и обожала поэзию, имела прекрасную поэтическую библиотеку, и в далёкой розовой юности отдала положенную возрастную дань сочинению стихов. Однако, понимая, что так писать, как уже давно написано, ей не дано, она довольствовалась посещением литературных вечеров и чтением избранной поэзии.

       Валерия закончила Архитектурный институт, и сейчас работала над проектом детского клуба. Родителей давно не было в живых. Жила Валерия в самом центре Москвы, недалеко от Дома Архитекторов, и было в порядке вещей, по старой студенческой привычке заваливаться к ней целой группой бывших сокурсников, ныне коллег, по поводу, и без. Телефон в доме не умолкал. Мастерской у неё не было, и пришлось снять для работы в районе Гальяново большую светлую комнату, в двухкомнатной квартире, у знакомых покойной матери стариков - супругов, коротающих жизнь круглый год на даче. От телефона, в своё время, за ненадобностью, они отказались, что являлось для Валерии главным достоинством квартиры.
 Нередко, заработавшись допоздна, она оставалась ночевать, как теперь, тут же.
   
     Заканчивался ноябрь. С вечера за окном ещё мозолила глаза, надоевшая дождями и слякотью, осень, а утром Валерии открылась, за безразмерным окном во всю стену, чудная картина. За ночь выпал первый обильный снег и превратил заваленный мусором, заброшенный двор в дивную сказку. Лучи солнца окрашивали в легкие акварельные тона поблескивавший, как осыпанный цветным ёлочным блеском, непорочный снег, и превратил, облезлые от выхлопных газов деревья, в волшебный лес белого безмолвия! Над снежной идилией птицы со свистом выписывали на голубом атласе неба изысканные узоры. В комнату уже просочился, подобный лёгкому детскому дыханию, свежий запах первого снега. Вдали с горки каталась на санках румяная звонкоголосая малышня, а у дороги уже красовалась пышнотелая черноглазая снежная баба, с морковным носом и залихвастким зелёным ведром набекрень.

     Чувствительная Валерия обомлела от восторга, как в детской игре «замри», и долго любовалась сияющей картиной в раме окна. Её возвышенное состояние оборвал знакомый настойчивый стук в дверь.

    - Да! – с досадой отозвалась Валерия.

    В ответ жалобно проскрипела, и чуть приоткрылась дверь, из-за которой высунулась рука Иосифа с листком бумаги, и дверь с таким же скрипом поспешно затворилась, едва Валерия успела подхватить, исписанный листок из его руки. Находясь ещё под впечатлением божественной Рождественской сказки, Валерия машинально медленно и громко прочла стихотворение вслух:


                                       ВЫПАЛ первый СНЕГ

         Грязный снег завали злобно воя отбросы бомжам и собачие будки
         Похмелиться бредут неспеша бомжи шлюхи шпана проститутки и урки 
         Им деревья грозят костылями калек своих высохших веток 
         Спекулянтка с похмелья ведёт на прогулку замурзанных деток
         На деревьях повеситься нам остаётся дудя в свои задние дудки 
         Чтоб не ждать от судьбы ни подачки ни хлеба ни сирой пробудки

      Никаких знаков препинания, как обычно, Иосиф принципиально не ставил. Стараясь вернуться в настоящее и понять прочитанное, Валерия попыталась перечитать его, на что уже не хватило сил! Как-то резко подскочило давление. Стало трудно дышать. Ноги подкашивались. Она с трудом прислонилась к стене. По спине волнами побежал озноб. Сердце заколотилось синкопами, казалось, будто готовое выпрыгнуть из ушей, гудящих, как тысяча клаксонов. В глазах потемнело.

      В состоянии нервного транса, Валерия схватила дрожащей рукой подвернувшийся альбом и карандаш, и стала быстро, процарапывая бумагу насквозь, не отрываясь, писать. Нивесть, сколько времени промелькнуло, пока стихи непроизвольно изливались на бумагу. Закончив писать, не перечитывая текст, Валерия выбежала на лестничную площавдку, громко постучалась к Иосифу, и протянула листок в приоткрывшуюся дверь, где в сумраке маячила полуголая фигура перепуганного Иосифа. Листок немедленно перекочевал в его дрожащую руку.
      - Вот так и пишите, - выпалила Валерия. - Всё! - и громко захлопнула дверь.

                                                          ПЕРВЫЙ СНЕГ
                                     
                                                         За моим окном
                                                         благодать сошла,
                                                         Диво - дивное,
                                                         чудо - чудное!
                                                         Будто Ожила
                                                         сказка дАвняя
                                                         И приблизила
                                                         детство дальнее,
                                                         И укутала
                                                         в меха белые,
                                                         драгоценные
                                                         землю стылую!
                                                        Чистота вокруг -         
                                                         первозданная
                                                        И искрится снег
                                                        в сотни тысяч солнц.
                                                        Закипает кровь
                                                        и бутоны щёк, 
                                                        С угольками глаз
                                                        расцвели у всех!
                                                        Может это лишь 
                                                        тополиный пух,
                                                        Что прикинулся
                                                        стужей зимнею?
                                                        По колени снег,
                                                        словно я лечу
                                                        В голубой простор                      
                                                        тихим облаком!
                                                        Я одна вокруг - 
                                                        мироздание,
                                                        А земля едва
                                                       зарождается!
                                                       Наливается
                                                       искрой божьею,
                                                       Чтоб восстать из недр 
                                                       по весне - цветком,
                                                       Шелестеньем трав, 
                                                       густотой дубрав!
                        
       Больше они не встречались. Прошло больше года. На расспросы Валерии соседи отвечали, что Иосифа давно увезла «Скорая» в «Психушку», квартиру опечатали и в ней никто с тех пор не живёт! То ли в назидание, то ли в отместку, теперь из Валерии стали настойчиво изливаться СТИХИ, в самоё неподходящее время, и в самом неподходящем месте, которые, будто кто-то диктовал ей, и требовал тотчас записать, дабы они не исчезли бесследно. С тех пор Валерия постоянно носит с собой карандаш и   бумагу.

                                                                   К О Н Е Ц

konkurs@prozakonkurs.ru. - посылать на конкурс