О писателях и читателях  (отрывок)

В наше время пишут многие. Многие из людей, кто знает различие между А и В, берут в руки перо и – пишут. Рассказы, очерки, романы, стихи, поэмы.… Двадцатый век в сравнении с другими веками был самым урожайным на писателей. Век двадцать первый принесет еще больше плодов - если ООН осуществит свою угрозу и ликвидирует неграмотность в Африке.

Пишут многие. При этом никого не смущает тот факт, что из сотни писателей девяносто три человека не умеют писать, а еще шестерым надо учиться несколько лет, чтобы из них вышел какой-то толк.

Писателей ничего не смущает – они оставляют потомкам свои произведения, в уверенности, что потомки все рассудят. Иные писатели, похитрее других, строчат каждый день, не позволяя себе поблажек. Они пытаются привлечь внимание недовольной Мнемозины если не качеством, так количеством написанного: Эверест из рукописей трудно не заметить.

Ничего плохого в подобной хитрости нет. Плохо то, что простодушные писатели, подтверждая Дарвиновскую теорию, смотрят на собратьев и тоже начинают возводить свой Эверест.

На фоне непрерывно увеличивающейся армии писателей становится заметна острая нехватка читателей. Эта проблема возникла еще сто лет назад, но до сих пор не решена. Не редкостью становятся случаи, когда у писателя количество произведений на порядок превышает количество читателей. Особенно это заметно на сайтах с включенным счетчиком просмотров.

Может, в будущем удастся ликвидировать дефицит читателей. Будут созданы специальные сайты читателей – как сейчас создаются писательские сайты – где каждого пользователя внесут в реестр, с указанием формы и жанра произведений, которые тот согласен читать. Писатели будут выбирать понравившегося читателя, и посылать ему заявку на прочтение. И платить за это – как сейчас они платят рецензенту. Конечно, интерес должен быть выгоден обоим, а проверить читателя можно будет, попросив его рассказать вкратце содержание прочитанного.

Сегодня же о таком сайте приходится только мечтать. Поэтому я хочу дать полезный совет начинающим писателям: прежде чем брать в руки перо или садиться за компьютер, обзаведитесь парой-тройкой читателей, как это сделал я. Договоритесь с ними о том, что они обязательно прочтут ваши первые пять произведений: вот увидите, вы еще похвалите меня за совет. Писать легко – гораздо труднее найти тех, кто станет это читать, и подобная предусмотрительность не окажется лишней.

И ни в коем случае не приглашайте в читатели тех, кто сам пишет!

Полк солдат остановился на зиму в маленьком, занесенном снегом поселке. Для жилья им предложили выбирать любую из казарм заброшенной воинской части.

- Вот занес черт в такую глухомань, - сказал один солдат, все время чему-то улыбавшийся, - Здесь, пожалуй, ничего и нет.

Электричество в казарме было. Когда сержант щелкнул выключателем, под потолком тускло вспыхнули белые плафоны ламп и осветили помещение.

- Холодно-то как, - поежился смешливый солдат, - Как бы к утру не околеть совсем. Только тело твое и останется.

В огромном помещении действительно было очень холодно. Часто стекол на окнах отсутствовала, и мороз в казарме стоял, как на улице.

- Электричество у нас есть, - сказал подошедший старенький седой заведующий хозчастью, - Калориферов, правда, нет. Растащили давно. Ну, мы по старинке привыкли дровами топиться. Печь здесь есть, надо только дров запасти: не оставили на эту зиму, не знали, что вы придете.

- А где дрова взять? У местных? – переспросил сержант.

- Нет, - ответил заведующий, - Не дадут, самим нужны. Здесь больше половины людей дровами топится. Я сейчас топоры выдам, так вы поищите сухостой какой, вот вам и дрова будут.

Через полчаса определились. Сержант выделил партию солдат, которые должны были добыть дрова; остальные занимались тем, что приводили в порядок казарму – заколачивали фанерой выбитые окна, убирали скопившийся на полу мусор. Заведующий пошел к сараю, долго возился на морозе, пытаясь провернуть ключ в застывшем замке. Наконец, с помощью солдат, откинул тяжелую створку двери и вынес несколько топоров.

Солдаты принялись разбирать их.

- Куда берешь? – прикрикнул старик, - Сначала распишись за инвентарь, потом и бери.

- Да не украдем мы твои топоры, - пошутил сержант, ставя закорючку на листе в том месте, куда тыкал ноготь заведующего.

- Это для порядку нужно, инвентарь-то государственный. Знаю я вашего брата – вам без подписи топоры выдай, так назад потом только половину сдадите, а где другая половина – и знать не будете.

Партия, вооруженная топорами, пошла по поселку, рассматривая растущие деревья. Смешливый солдат, вспомнив Лондона, плюнул и следил за плевком – тот, не замерзнув, упал на дорогу.

- Градусов тридцать будет, - со знанием дела объявил он.

Наступал вечер, небо и снег начинали синеть, мороз заметно усиливался. Солдат сунул топор под мышку и пытался удержать его локтем, старательно пряча ладони в рукава шинели.

- Холодно-то как! И шинель совсем не греет, замерз, как собака. Выдали обмундирование такое, словно на юге служим.

- Ничего, сейчас рубить будем, вмиг согреешься, - ответил ему кто-то.

- Да что-то не видно сухих деревьев, одни здоровые стоят. Знать, местные вырубили все до нас. За дрова никому платить не хочется, ежели можно бесплатно нарубить.

Улица вывела их к широкому озеру. На берегу топорщила ветви засохшая корявая сосна.

- А вот и дерево подходящее, - обрадовался солдат и взял в руку топор, - Сейчас мы его…

Он споро очистил снег вокруг ствола, размахнулся и стал рубить сосну. Топор со звоном входил в сухую древесину.

Солдат успел сделать несколько ударов, когда со стороны ближайшего дома раздался крик: к ним изо всех сил торопилась-ковыляла старуха в наспех накинутой шубе, опираясь на клюку. Еще издали она начала громко кричать, перемежая русские и финские ругательства.

- Чего это бабка так разволновалась? – спросил один солдат.

- Видать, ее дерево рубим, - ответил смешливый солдат, перестав размахивать топором, - Сама хотела вырубить, а тут мы некстати. Эй, бабка, - крикнул он старухе, - Извини, но мы первые на очереди. Дед твой другое дерево найдет.

- Да что же ты делаешь, окаянный! – закричала на него подошедшая старуха, - Это же Лённротова сосна! Что ж ты ее рубишь? Чтоб у тебя руки отсохли!

- Чья сосна? – переспросил солдат.

- Памятник это! Государственный! Государством охраняется, а ты рубишь ее, ирод! Вот сейчас в милицию заявлю! Двести лет тут сосна простояла, в революцию стояла, немцы в войну не срубили, а ты за пять минут свалить готов!

- Какой памятник, бабка? – переспросил солдат, - Ты что? Дерево сухое – и памятник?

- А ты глаза-то разуй, - продолжала кричать старуха, - Неужто столбики не видишь?

Солдат оглянулся и только сейчас заметил четыре небольших столба, стоящих вокруг дерева.

- Раньше-то цепи на них натянуты были, - пояснила старуха, - Да такие, как ты, в позапрошлом году их украли. Хорошо хоть, столбики не тронули. Ты еще у подножия снег счисти, там доска памятная быть должна.

Один солдат наклонился и стал рукой убирать снег.

- Точно, здесь доска, - сказал он и прочитал, - Памятник истории. Сосна Лённрота.

- Мда, ошибочка вышла, - почесал голову смешливый солдат, - Не увидели столбики эти. Ладно, бабка, не ругайся, не тронем мы твой памятник.

- А исправлять его кто будет? – проворчала бабка, - Вон как дерево с одного боку испоганили.

- Да я же совсем немножко. Всего-то несколько раз ударил, и не видно почти. К лету все зарастет. Ладно, пошли дальше, ребята.

- Да кто ж знал, что эта сосна памятником истории окажется? – спрашивал своих товарищей солдат, когда они ушли с озера, - А дрова из нее хорошие бы вышли. И где это видано, чтобы дерево памятником обозначать?

- В Петербурге, я слышал, дуб растет, который царь Петр сажал. Тоже, говорят, памятник, - ответил ему один товарищ.

- Так то в Питере, а тут в поселке захудалом.

- Стойте! Вон еще одно дерево сухое, - сказал кто-то.

- А столбики рядом есть?

- Вроде нет.

Солдаты остановились и стали рассматривать дерево. Потом смешливый солдат оглянулся вокруг, словно высматривая что-то.

- Ах, черт, как назло, ни одного жителя! Спросить бы надо, а то вдруг у них тут каждое сухое дерево – памятник? Мы его свалим, а потом назад приколачивать заставят…

ТВАРЬ

ТЕМНЫЕ ЛЮДИ

Лагерь беженцев находился на пологом склоне холма. Весь остров был голый, почти лишенный деревьев; густой конопляник рос только на холме, чуть выше лагеря.

В первый же день, как были разбиты палатки и задымились полевые кухни, а женщины принялись за стряпню, комитет определил нескольким мужчинам выкопать глубокие ямы у подножия холма, за чертой лагеря. Эти ямы, укрытые рогожей, служили отхожим местом для людей.

Первое время в лагере царила почти военная дисциплина, поддерживаемая комитетом, состоящим из бывших казаков. Они, как люди, привыкшие командовать и подчиняться порядку, установили в лагере правила: каждый мужчина должен был по утрам зарядку и купаться в протекающей неподалеку речке. Женщины были освобождены от этого.

Первоначалу беженцы неукоснительно следовали правилам. Они надеялись, что пребывание их в лагере – мера временная, и через неделю-другую судьбы людей будут решены и им позволят уехать в другие страны. Или дадут работу. Но месяц проходил за месяцем, а дело не двигалось с мертвой точки. Наступало и проходило лето, а местные власти не снимали военный кордон, стоящий кругом лагеря. Бесплатный паек, который выделялся каждому беженцу, становился с каждым месяцем все меньше, а работать им было запрещено. Постепенно уныние овладело людьми.

Первый признак этого уныния выразился в том, что беженцы перестали подчиняться приказам. Каждый день все больше людей слонялись по лагерю из конца в конец или лежали в своих палатках, а то, собравшись группою у костра, до ночи играли в карты. Сначала комитет пытался бороться и поднять дух людей, обещая, что все вот-вот решится, но, не видя результатов работы, тоже махнул рукой.

Однажды в лагерь прибыла комиссия во главе с санитарным врачом, старым раздраженным греком. Он полчаса ходил от палатки к палатке, заглядывал в них, в котлы, в которых готовили пищу. Сморщивши опаленное солнцем лицо, долго стоял у конопляника, росшего на вершине холма, и нюхал воздух.

Спустившись в лагерь, он подозвал к себе комитет и стал выговаривать высоким пронзительным голосом. Стоящий рядом переводчик на ломанном русском языке переводил его речь.

- Ходите в кусты? – спросил врач.

- Ну, вроде ходим, - хмуро ответил председатель комитета, понимая, что запираться бесполезно: сильный запах над конопляниками выдавал правду, - Есть такое.

- А выгребные ямы вам тогда зачем?

- Так неудобно же, - почесав шею, пояснил председатель, - Место там голое, без деревьев. Придешь по надобности, так обязательно кто-то рядом проходит. Смотрит на тебя, а ты сидишь, словно орел какой. Женщинам опять же… стыдливо… - он замолчал.

- Чтобы этого безобразия больше не было! – приказал врач, - Скажите своим людям, чтобы пользовались выгребными ямами. А то развели тут… как свиньи! – он повернулся и пошел прочь. Переводчик засеменил следом.

- Свиньи, - злобно произнес один казак и сплюнул, - Поругайся еще, грека. Запах ему, видите ли, не понравился. А то, что мы уже который месяц на острове проклятом сидим, до этого дел никаких нет.

- Буде тебе, - прервал его председатель, - А сказать народу надо, а то опять ведь придет. Как бы неприятностей не вышло.

На очередном собрании и сказали. Люди пошумели, а больше всего женщины – место у выгребных ям и правду голое было, и все время кто-нибудь норовил подсмотреть.

- Да поймите вы, не наша прихоть, а приказание врача! – пояснял один казак.

- Нешто запах  ему не понравился? – спрашивал один мужичок своего соседа, - Так мы к запаху привычные. А этот врач, знать, аристократ, ежели нос воротит.

Лето выдалось сухим и жарким, и запах от кустов доходил до лагеря. Люди морщились, но терпели, и ходить туда не перестали – назло греке - только ходили теперь осторожно, опасаясь начальства. Комитет, не видя явных нарушений, молчал.

Осенью начались проливные дожди. Земля не успевала впитать в себя влагу, мутные ручейки побежали по склону холма, и достигли лагеря. А там была новая напасть: люди вдруг стали валиться от болезни. Дня не проходило, чтобы кто-нибудь не начинал мучаться животом. Несколько палаток были объединены и отданы под госпиталь: целый день над лагерем раздавались стоны и хрипы больных людей. Скоро появились и первые умершие – хоронить мертвецов было принято на другой стороне холма.

В лагерь срочно приехала комиссия с тем же хмурым греком. Он прошел по палаткам и ужаснулся: везде властвовала дизентерия. Приказал позвать председателя, но ему доложили, что тот помер прямо перед приездом комиссии. На встречу вышли только трое членов комитета, и один из них был бледный и дрожащий, непрерывно держался за живот - со всеми признаками начинающейся болезни.

Врач брезгливо осмотрел казаков и отодвинулся от того, кто был болен.

- Я же приказал, чтобы в кусты по надобности не ходили! – начал он.

- Мда, виноваты, - произнес один казак, - Мы собрание устаивали, сказали народу, что врач запретил. Дак разве они нас послушали? А если б мы настаивать стали, они бы нас, того…

- Того… - передразнил его грек, - А что помираете теперь, это хорошо?

- Да кто ж знал, что такая беда приключится? Все от бога.

- Да не от бога, а от глупости вашей! – в сердцах воскликнул грек, - Предупреждал же вас, дурней. Почему не послушались?

- Что поделаешь, - вздохнул казак, - Темные мы люди…

1918г

В монастыре в славном городе Париже жил один монах. Может, был он бенедиктинцем, может францисканцем – то одному ему теперь ведомо. Нрава монах был незлобивого, от работы и молитвы не отлынивал. Больше всего на свете любил он молоденьких прихожанок от грехов исповедовать, и так заботился о спасении чужих душ, что часто по ночам, презрев собственную молитву, посещал для исповедания своих духовных дочерей. И больше к тем ходить любил, у которых были в отлучке мужья.

И вот однажды вечером, накинув серый плащ, чтобы не быть узнанным, перемахнул он через монастырскую стену и отправился к прихожанке Виолетте. Виолетта была замужней, но муж ей достался дрянной, и все время пропадал в кабаке, являясь домой лишь под утро. Зная его особенность, наш монах пришел вечером, дабы иметь достаточно времени. Виолетта встретила его ласками: она уже знала, что монах, несмотря на образ жизни и умерщвление своей плоти, сохранил много сил. Он мог всю ночь исправно сбивать шерсть, тогда как ее собственный муж отлынивал от работы.

Но в этот день судьба отвернулась от монаха – только он возлег на ложе, как в ворота дома постучали.

- Кто там стучится? – отворив окно, крикнула Виолетта.

С улицы донесся голос ее мужа, который стоял под дождем и ругался, что его долго не впускают в дом.

Монах, услышав голос мужа, кубарем скатился с ложа и стал поспешно натягивать сутану, путаясь в ней. Виолетта побледнела, но, собрав остатки сил, прошептала:

- Святой отец! Одевайтесь быстрее, прошу! – она силой затолкала его в другую комнату, - Тише! Сидите здесь! Если муж пьян, то он сразу уснет, и я вас выпущу, - и побежала открывать дверь.

Монах, надев, наконец, сутану, подобрал выпавший из кармана молитвенник и огляделся. Виолетта привела его в комнату своего сына, и сейчас мальчик, проснувшись от шума, сидел в кровати и с любопытством смотрел на монаха.

- Здравствуйте, святой отец, - произнес он, - Вы пришли лечить меня?

- А ты болен, мой сын? – спросил монах

- Да. У меня вчера ночью случился странный припадок, и мать сказала, что придет святой отец и вылечит меня.

- Ну, так я пришел, - ответил монах и раскрыл молитвенник, - С божьей помощью я вылечу тебя, сын мой.

Между тем муж Виолетты зашел в дом. Он пребывал в крайне раздраженном состоянии духа и стал упрекать жену, что она долго не открывала дверь, и он весь вымок.

- Я крепко спала и не слышала стука, - стала оправдываться женщина, - Не шуми, прошу, уже поздно, иди лучше спать.

- Я сам знаю, что мне делать! – ответил муж и прошел в залу, где на столе лежали остатки ужина монаха и Виолетты.

- Почему накрыт стол? – повернувшись к Виолетте, спросил муж, - Кто был у тебя в гостях? Кого ты спрятала, проклятая?

Женщина попыталась что-то объяснить, но он, не слушая, отшвырнул ее с дороги и побежал по дому, заглядывая во все углы и открывая все двери.

- Где он? Где твой любовник? – кричал муж, разъяренный, как бык, - Если он мне попадется – знай, я убью его, вместе с тобой!

С криками он ворвался в комнату к своему сыну и увидел монаха с молитвенником в руке. Монах захлопнул книгу и гневно взглянул на мужа.

- Зачем вы кричите? У вашего сына был ночной припадок, и я сейчас молитвами стараюсь изгнать из него недуг. А вы кричите так, что он снова может заболеть.

- Ну что, ты доволен? – воскликнула Виолетта, - У меня нет любовника! Я только пригласила святого отца к нашему больному сыну, потому что боялась, что и в эту ночь с ним случится что-нибудь, и он умрет. Да, я накормила святого отца – не должен же он читать молитву на голодный желудок! – и женщина зарыдала.

Муж, извиняясь перед монахом и краснея, вывел жену из комнаты:

- Прошу вас, святой отец, продолжайте, мы не будем мешать.  Можете находиться здесь хоть до утра, только вылечите мальчика, - и увел ее в спальню.

Монах после их ухода почувствовал сильное раздражение. Он намеревался хорошо поесть, и вдосталь повалятся на мягких подушках, а вместо этого должен стоять всю ночь и читать молитвы у постели мальчика. Он чувствовал, что сегодня был бы силен как никогда, но сила его пропадала втуне из-за мужа Виолетты. Монах спрятал молитвенник в складках сутаны и присел на постель мальчика. Он собрался провести так несколько часов, когда можно будет покинуть дом.

Мальчик не спал. Он осторожно высунулся из-под одеяла и сказал:

- Святой отец, а вы не будете больше читать молитвы?

- Нет, - коротко отвечал монах.

Мальчик начал задавать вопросы, на которые монах рассеянно отвечал, думая больше о своих делах, пока тот не спросил: умеет ли святой отец лечить возложением перстов?

Монах, желая посмеяться над мальчиком, ответил что умеет.

- Покажите мне, как вы это делаете! – воскликнул мальчик, и тот согласился.

Дело в том, что святой отец не был дураком и ханжой, и, живя в большом городе, был прекрасно осведомлен о человеческих пороках. Монах также слышал от своих братьев, что мальчики, вступая в пору зрелости, ничем не уступают женщине. Он подумал, что судьба, возможна, и не так жестока к нему, если посылает мальчика, и он еще может взять с него то, что недобрал с матерью. Потому, решив не терять даром ночь, монах так ответил:

- Я могу вылечить тебя от припадка возложением перстов, но ты должен быть во всем мне покорным и слушаться, даже если почувствуешь неприятность.

Мальчик согласился, и монах, читая молитву, приказал ему встать на постели так, как стоят собаки, и, послюнявив перст, вложил его. Мальчик молчал, и монах, осмелев, вложил следом и второй.

От этих действий он, будучи сотворенным не из дерева и не из камня, почувствовал вдруг, что тело его изменяется. Будучи не в силах больше сдерживаться, он, сказав короткое «Славься», высвободился весь и прижал к себе мальчика.

Тот вскрикнул, но монах, успокоив его и осушив невольные слезы многими поцелуями, объяснил, что это сопротивляется бес, живущий в теле, и напускает боль. Он лег на спину, опасаясь излишней своей тяжести и того, что может повредить мальчику, и усадил его сверху. Потом же, сказав, что хочет быть его конем, велел мальчику держаться крепче в седле, и, придерживая его руками, проскакал несколько миль.

Под утро, утомив мальчика, взяв с него слово молчать, и довольный, что полностью наверстал упущенное вечером, монах оделся и вышел из комнаты. У дверей на сундуке, привалившись к стене, спал муж; монах разбудил его и дал наставления, как лечить мальчика, велев при этом читать больше молитв. Мужчина благодарно облобызал протянутую для поцелуя руку монаха и вложил в нее несколько золотых, которые тот охотно взял.

МИСКА

Мать перемывала всю посуду в доме. Она не любила запылившихся тарелок, и устраивала такие мойки раз в месяц.

Когда я зашел на кухню, вся посуда была уже вымыта и лежала на широком полотенце, кран завернут, а она, повернувшись боком к шкафам, смотрела в окно – замерев. Я воспользовался этими секундами, чтобы рассмотреть ее.

Что я сразу заметил – мать словно постарела за месяц, с тех пор, как я точно так же наблюдал за ней. На висках пробилась седина, которой не было раньше – мать или более умело ее закрашивала, или седина вылезла совсем недавно и не успела еще завладеть ее вниманием. У кончика губы, рассекая щеку и подбородок, залегла синеватая морщинка.

- Мам, - негромко позвал я, рассматривая морщинку.

Мать, негромко вздохнув, оторвала взгляд от окна и перевела на меня, и я поймал себя на мысли, что мне давно не нравится этот странный, внимательный, изучающий взгляд. Я поспешно отвел глаза, чтобы не выдать своих мыслей.

- Садись за стол, - сказала мать и потянула на себя полотенце – вытереть мокрые руки. Полотенце, на котором лежала гора вымытой посуды.

Почувствовав сопротивление ткани, мать опустила глаза и секунду мяла край полотенца в руках. Потом вдруг снова, медленно, упрямо стала тянуть его к себе. Посуда, и даже ее любимый севрский фарфор, заскользила по столу. Достигнув края, тарелки и чашки падали вниз и разбивались о кафельный пол – а мать продолжала тянуть полотенце.

Это была истерика женщины, уставшей от драки. Женщины жестокой, словно матерая волчица. Женщины, дослужившейся до генерала. Матери, дерущейся за ребенка. Я не мог ей помочь в этой драке.

Упала последняя тарелка. Мать вытерла руки и повесила полотенце на стул.

- Садись за стол, - снова повторила она и вышла из кухни. Я поднял с усыпанного осколками пола один, формой напоминавший полумесяц, осколок. И смотрел на тонкий рисунок розочек, а мать, быстро проведя помадой по бледным губам, накинула на плечи прелестную шубку и ушла.

Когда сухо щелкнул замок, я вытащил ведро и начал собирать с пола осколки фарфора. Я брал их голыми руками, мне хотелось изрезать пальцы в кровь – но с таким же успехом это могли быть листы бумаги. Одна чашка не разбилась, я поставил ее в мойку. Потом правой – правой, неудобной – рукой смел веником последний мусор и выбросил.

На плите стояла сковорода с жареным картофелем. Я заглянул в шкаф, но не нашел там тарелок. Все они были разбиты.

- Бартон, я позаимствую твою посуду? Надеюсь, ты не против, - я взял с пола собачью миску, вымыл и положил себе картофеля.

ВОСТОЧНОЕ

Одному правителю захотелось узнать, как устроено мироздание. Он велел позвать мудреца и стал его расспрашивать.

Мудрец рассказывал правителю об устройстве вселенной, не возмущаясь, когда тот перебивал его, и терпеливо отвечал на вопросы. Когда же он дошел до слов, что вселенная так велика, что в ней «…уместились и земля, по которой мы ходим, и солнце, которое нас греет, и луна, что освещает наши ночи – и множество других, подобных нашему, миров», правитель снова перебил его.

- Сколько же в мироздании таких миров, как наш?

- Бесконечное множество, - прозвучало в ответ, - не в моих силах назвать точную цифру, потому что такой цифры на земле нет.

- И как же все они уместились во вселенной?

- Вселенная тоже бесконечна, - ответил мудрец.

- Ты лжешь, - улыбнулся правитель, - Я хорошо знаю мир, в котором живу. Здесь каждая вещь имеет свое начало и конец. Бесконечных вещей не существует.

- Ты забыл про глупость, мой правитель. Вот единственная бесконечная вещь в бесконечной вселенной, - сказал мудрец.

- Царевич, спаситель ты наш! – староста деревни повалился в ноги Ивану, - Защити от Змея лютого! Ведь что творит, окаянный – каждый день прилетает, грозит деревню дотла сжечь, если ему девушку не приведут. И требует обязательно молодую и грудастую. Всех девиц в деревне подчистую извел, из соседних привозить приходится. Терпения нашего нету больше.

- Ведь что чудище творит! – Иван покраснел от злости, - Ты, староста, не в ногах валяйся, а дорогу укажи к логову Змея. Я не царевичем буду, если врага не убью. Ждите меня скоро, со Змеевыми головами.

- Не понимаю, царевич, какие у тебя ко мне претензии? – хмуро спросил Змей-Горыныч.

- Какие? – Иван даже задохнулся от злости, - А деревню кто спалить обещал?

- Так обещал только, не спалил же, - буркнул Змей.

- А девиц молодых кто к себе уже третий месяц требует?

- Не требую я девиц, царевич, не требую! Это какая-то чудовищная ошибка! - хвост Горыныча нервно елозил по земле, - Может, хоть ты разберешься? Третий месяц я каждый день прошу старосту дать мне телку помоложе да пожирнее, а он каких-то девок приводит…

ПРО ДРАКОНА

Дракон сделал бросок и почти задел рыцаря, но тот в последний момент все же разгадал маневр ящера и успел отклониться в сторону. Смертоносный коготь вжикнул по броне, оставив вмятину.

«Новичок попался, - подумал дракон, - Совсем молодой, наверно. Умение драться есть, но не хватает опыта. А куда же против меня и без опыта? – мысленно усмехнулся он, - Ну, сам напросился».

Дракон сделал ложный выпад лапой, и рыцарь попался – повернулся всем корпусом, отражая атаку когтей. И поплатился: дракон изящно и чуть лениво ударил человека в незащищенную спину хвостом, и так сильно, что рыцарь покатился кубарем по траве. Шлем соскочил с его головы и отлетел в сторону.

Дракон подошел и занес было лапу, чтобы сильным ударом прикончить противника, но остановился – длинные золотистые волосы закрывали лицо рыцаря.

- Баба! – выдохнул дракон и убрал лапу.

- Я принцесса! И, между прочим, родовитая! – звонко крикнул рыцарь, вернее, принцесса, поднимаясь с земли. Она схватила упавший меч:

- Давай, ящерица, продолжим наш бой!

- Извини, но я не дерусь с бабами, - сухо ответил дракон, - Даже если они родовитые принцессы. Что, в вашем королевстве совсем не осталось мужчин, что ко мне присылают баб?

- Ты должен драться со мной, потому что я бросила тебе вызов.

- Нет, - покачал головой дракон, - Я не дерусь с женщинами. Лучше скажи мне: где ты достала доспехи и меч?

- Э-э… я взяла их у своего жениха, - ответила принцесса.

- Возвращайся во дворец, к мамкам и нянькам, - произнес дракон, - И передай жениху – если он настоящий мужчина, пусть сам выходит драться со мной, а не присылает вместо себя невесту. Я буду его ждать.

- Он не знает, что я пошла сюда, - прошептала принцесса. Ее подбородок задрожал, и предательские слезы выкатились из глаз, - Ничего не буду ему говорить: если он придет сюда, ты его убьешь!

- Это уж как повезет. У нас с рыцарем будут равные возможности.

- Убьешь, точно убьешь! Вон ты какой сильный! – принцесса села в траву, уткнулась лицом в колени и зарыдала. Дракон полминуты топтался рядом, потом вздохнул и участливо спросил:

- Ты его любишь, что ли?

Принцесса отрицательно замотала головой.

- Тогда не понимаю, почему ты переживаешь оттого, что я могу убить твоего жениха? Если он слабый и никудышный, то зачем тебе такой? Найдешь лучше.

- Где? – выкрикнула принцесса и уставилась на дракона злыми красными глазами, - Где я жениха найду, если ты всех рыцарей перебил? Я же принцесса, а не прачка, я не могу замуж за дворового идти! Жених обязательно должен быть рыцарем, и доказать свою доблесть – сразив тебя! А ты что делаешь? Ко мне уже тридцать раз сватались, и все мужчины такие видные… а ты всех убил! Теперь никто и замуж брать не хочет! А Милославка, принцесска соседская, уже год как замужем! Ну чем, чем я хуже ее? Я тоже замуж хочу! – принцесса снова зарыдала.

Дракон оторопело молчал.

- Вчера, - немного отдышавшись, продолжила она, - Рыцарь приблудный ко дворцу приехал… Худенький, невзрачный, а мужчина все-таки… Замуж позвал… Но папаша опять условие поставит: сначала надо дракона победить… А как тебя победишь, если ты вон какой большой и сильный?

- И ты решила помочь жениху…? – задумчиво спросил дракон, - Весьма опрометчивое решение, должен заметить. Я мог убить тебя.

- Ну и пусть! Лучше умереть, чем всю жизнь в старых девах просидеть. Милославка уже смеется надо мной. Ну не могла я допустить, чтобы ты моего жениха убил: я замуж выйти хочу! Потому и пришла…

- Послушай, - дракон почал лапой голову, - А меня обязательно надо убить? Может, просто изгнать?

- Можно и изгнать! Король, отец мой, условие ставит – избавить королевство от чудовища. Любым способом. А что, ты мог бы… изгнаться? – принцесса, забыв о слезах, с надеждой посмотрела на дракона.

- Да. В принципе, я мог бы улететь отсюда.

- К Милославке? Миленький, хороший, - принцесса подскочила к дракону и попыталась обнять его за шею, - Я так была бы тебе благодарна! Ну, пожалуйста, изгонись, дай мне замуж выйти! Хоть за этого рыцаря, за плохонького, только бы замужем побывать! Ну, пожалуйста!

Лягушка прыгнула в воду.

Всплеск тишины.

***

Светлые бусины градин

Падают с жаркого неба.

Письма зимы.

***

НА ЕГО МЕСТЕ

После ужина мы с Холмсом сидели в гостиной, каждый в своем любимом кресле. Я приводил в порядок прошлые свои записи по законченным делам Холмса, и просматривал те, которые сделал вчера.

- Послушайте, Шерлок, - оторвавшись от записок, сказал я, - Есть ли еще какие новые подробности в деле Адэра? Отличные от тех, что вы мне говорили на прошлой неделе.

Меньше месяца назад весть о загадочном убийстве молодого графа Рональда Адэра всколыхнула всю общественность Лондона, и мой друг взялся за его расследование, время от времени рассказывая мне, как расследование проходит.

- Да, Ватсон, я как раз собирался сегодня вам обо всем поведать, - ответил Холмс, попыхивая своей неизменной трубкой и глядя на огонь камина, - Только ответьте мне на один вопрос. Вы столько времени пишите обо мне очерки, можно сказать – являетесь моим летописцем; но вам хотелось бы, хоть иногда, побывать на моем месте?

- И вы еще спрашиваете, Холмс? – воскликнул я, - Конечно! Но я знаю, что не смогу быть вами.

- Ну почему же, - улыбнулся Холмс, - Давайте сделаем такую вещь: вы включите чуточку воображения, а я уступлю вам свое кресло и трубку. Ну же, смелее, Ватсон!

Он стремительно вскочил и жестом пригласил меня занять его место. Улыбаясь, я сел в кресло.

- Надевайте мой халат. Вам удобно? Может, кресло чуточку отодвинуть от камина? Так хорошо? Ну что же, прекрасно, прекрасно… - Холмс занял мое кресло, выбил трубку, наполнил ее свежим табаком и протянул мне:

- Закуривайте. Превосходный табак, восемь шиллингов за фунт. Ваш кофе, доктор. Газета. Не стесняйтесь, делайте все то, что обычно делаю я. Записки пока отложите; а лучше, дайте их мне. Итак, вам удобно? Чувствуйте себя великим детективом, а я пока расскажу вам, что уже узнал по делу Адэра.

- Итак, я далеко продвинулся в расследовании этого дела. Мне удалось узнать, из какого оружия был убит Рональд Адэр, и что убийцей является полковник Моран – правая рука Мориарти. Как мне доложили, сейчас полковник ищет случая отправить на тот свет и меня при - помощи своего уникального оружия…

Запыхавшийся первый министр ворвался в королевские покои и закричал прямо с порога, забыв от испуга все принятые условности:
- Ваше величество! Ваше величество!
- Что случилось, Лассаль? - в один голос спросили король и королева.
- Беда, Ваше величество. Дракон, тот, что живет в Черных горах, только что похитил вашего ребенка.
- Похитил мое драгоценное дитя? - закричала королева и упала в обморок.
- Похитил моего отпрыска? - закричал король и посмотрел на упавшую королеву, однако сам не стал падать в обморок, - Наследного принца? Да не стойте столбом, Лассаль, помогите мне перенести Ее величество на кушетку.
Когда он и первый министр положили королеву на кушетку, король спросил:
- Как это произошло, Лассаль?
- Мне доложила стража: наследный принц готовился к свадьбе и вышел в сад, чтобы нарвать букет для невесты. А в саду его уже поджидал дракон... Все произошло так быстро, что стражники ничего не успели сделать.
- Надеюсь, он не причинит принцу вреда.
- Нет, что вы, Ваше величество, - отвечал первый министр, - Мне рассказывали, что дракон неоднократно похищал принцесс, и все они вернулись домой живы и здоровы.
- Но они вернулись? То есть дракон освободил их?
- Не совсем так. Принцесс освободили рыцари, они же потом и женились на них...
- А что делать мне? - жалобно спросил король, - Где мне найти принцессу, которая захочет освободить мое любимое дитя, моего принца?
- Боюсь, что вы ее не найдете, - ответил первый министр, - Но, Ваше величество... выход все же есть... надо бросить клич, может, какой рыцарь и захочет освободить принца. Правда, тогда о свадьбе вашего сына с принцессой придется забыть: рыцарь же должен получить свою награду. Да и внуков у вас, боюсь, тогда не будет... но какой-никакой, а все же это выход - главное, принц домой вернется!

- Ты чего опять такой мрачный? – спросил Шико своего друга.

- Я не мрачный, просто у меня выражение лица такое, когда я размышляю, - ответил Элогим.

- И над чем ты сейчас размышляешь?

- Видишь ли, какое дело…, - замялся Элогим, - Не помню, говорил я тебе о христианстве?

- Что-то такое говорил, - наморщил лоб Шико, - Крест… Иисус… мессия… вроде этого…

- Да, угадал. Тогда ты должен помнить, что Иисус пришел в мир как мессия ровно две тысячи лет назад.

- Ага, точно, - не моргнув глазом, солгал Шико. На самом деле он тогда вполуха слушал пламенную речь своего друга о пришествии мессии и спасении человечества, и уж точно не помнил, сколько лет назад все это происходило.

- Так вот, я обещал людям, что будет и второе его пришествие. Прошло две тысячи лет, мир людей - что утаивать - погряз в грехах. Я знаю, что пришло время нового мессии, - Элогим замолчал.

- И что? – спросил Шико, подождав с полминуты и видя, что его друг не собирается говорить дальше, - Ну… пришло… тебе виднее. Запускай его.

- Шико, то что – ничего не помнишь? – разозлился Элогим, - Того, что произошло с Иисусом?

- Погоди! – вдруг вспомнил Шико, - Точно! Его распяли!

- Вот именно! Люди были не готовы принять его, и результат не заставил себя ждать. Правда, стоит отдать должное Иисусу – ему все-таки удалось найти нескольких преданных поклонников, потому мое учение и не угасло.

- То есть ты боишься выпускать нового?

- Да.

- Элогим, - задумчиво произнес Шико, - Ты сам говорил, что люди изменились. Не думаю, что такая же участь ждет и этого. Если мне не изменяет память, человечество больше не практикует крест. Вроде бы во многих странах даже отказались от смертной казни. Мне лично представляется, что люди становятся все цивилизованнее и цивилизованнее. Потому, думаю, стоит попробовать и выпустить в мир мессию, особенно, если ты знаешь, что ему пришло время.

- Ты так думаешь?

- Нет. Я тебе это рекомендую.

- Ну, как там наш подопечный? Проповедует твое учение, спасает людей? – спросил Шико, входя в канцелярию и закрывая за собой дверь, - Многих спас? Надеюсь, люди не причиняют ему вреда.

- Абсолютно никакого, - ответил Элогим.

- Вот видишь! А ты еще сомневался

- Я и сейчас сомневаюсь, - Элогим рукой погладил бороду, - Странные дела на Земле творятся.

- Что такое?

- Ну, вроде никто мессию моего не трогает, наоборот – оказывают всяческий почет и уважение. У него появились ученики, которые следуют за ним по пятам и повторяют каждое слово.

- Что же тебя удивляет, если ты именно этого и хотел?

- Конечно, хотел, тут никаких претензий и быть не может. Меня ученики смущают, - пояснил Элогим, - Сейчас мессию слушают два Наполеона. Но, руку могу дать на отсечение – одного Бонапарта я создавал, одного!

Почему редакторы так не любят, когда в первой строчке рассказа герои просыпаются?

А все потому, что знают они, как будет виден рассказ обычному читателю. Вот берет человек  книгу, открывает и сразу смотрит начало (кстати я, знающий эту фишку, смотрю в середину!), и прочитывает первый абзац. А там героя будит звон будильника, и он просыпается.

Берет читатель вторую книгу – там герой просыпается от сработавшей сирены на галактическом корабле.

Берет третью – и там снова кто-то просыпается.

Возникает легкое подозрение, что ты попал на некое сборище просыпающихся героев.

Редакторы очень рекомендуют начинать рассказ как-то иначе, проявлять оригинальность, и на форумах их рекомендации висят обычно в разделе важных тем. Это правило не распространяется на различные пародии (н-р, рассказ с рабочим названием «Споем оду банальности»), где герой обязан проснуться в первой строке. Если же вы видите серьезное, по заявлениям написавшего его, произведение, но его герой в первой строке просыпается – перед вами ну очень неопытный автор, не посещающий форумов.

«Шутка» из мира литературы: все знают, что на электронные ящики зарегистрированных авторов приходят различные предложения напечататься в том или ином журнале и даже издательстве. И отдельной припиской – разъяснения, что каждый хомо скриптус желает быть напечатанным в бумажном варианте. Правда, но вот издание самого себя надо производить за деньги.

То есть предложение приемлемо для работающих авторов – заработал денег, написал повесть, издал ее!

Цены варьируются от 240 рублей (за место в журнале) до 1800 евро (за тираж книги).

Сейчас каждый может издаться, было бы желание и деньги. И даже прославится – надо лишь поступить так, как поступила мадам Робски, выложив на стол редактору вместе с рукописью «Казуала» горку пачек стоевровых купюр.

Получают письма, как я понял, все, кто регистрируется на литсайтах. Даже Лукьяненке – и тому прислали. Он засмущался, написал в ответ, что не чувствует себя вправе принять участие в столь серьезном проекте. И тогда редактор журнала стала его подбадривать.

(Ситуация хорошо описана в его Живом журнале. Можно найти аккаунт Доктор Ливси (doctor_livsy), «Судовой журнал» - это и есть Лукьяненко).

Что-то непонятное происходит с компьютером. Перезагружается самостоятельно, выводя отчеты об ошибках. Не хотят работать некоторые программы, Excel отключается через минуту после включения, клавиатура отказалась печатать по-русски и по-английски в Ворде, в дневниках и на форумах. Единственное место, где она еще работает – это icq.

Чтобы напечатать рассказ, мне приходится открыть диалоговое окно аськи, набить там текст и скопировать в Ворд. Иначе никак.

Думал вначале, что это вирус, вчера взялся за лечение – система показывает, что вирусов нет, все в идеальном порядке. А почему машина с ума сходит?

Послал царь Берендей сына своего Ивана за жар-птицей. Сказка долгая, и о том сказывать не буду, как серый волк коня у царевича съел, а потом ему помочь предложил жар-птицу добыть, да коня златогривого, да Елену Прекрасную. Эту сказку вы и без меня знаете.

Как очутились у царевича Елена Прекрасная, конь златогривый и жар-птица, не захотел он с ними расставаться. Пожаловался царевич волку – и пожалел его серый, сам обернулся сначала девушкой, а затем и конем, и царям в таком виде дарован был. Ну а потом, как водится, снова в волка обратился и в лес убежал. А цари ни с чем остались.

Вот едут они по лесу не спеша: Иван-царевич на коне и с Еленой Прекрасной за спиной, а волк рядом трусит. И смотрит царевич на зверя серого, и думу думает. Долго ли думал, только, как привал они устроили, говорит Иван волку:

- Вот смотрел я на тебя, серый волк, и удивлялся – и в Елену Прекрасную ты обращаться умеешь, и в коня златогривого. А еще в кого можешь, зверя или человека?

- Ни в кого больше не могу, - отвечал волк, - Три обличия всего у меня, и все ты видел.

Подумал Иван, помолчал немного, да и выпалил вдруг – волк аж на брюхо от удивления лег:

- А выходи ты за меня замуж, серый волк! Жених я видный, положения высокого, ты сам в палатах царских жить будешь. Выходи!

- Ты что, Иван, - немного оправившись, произнес волк, - А как же Елена? – и покосился глазами на девушку.

- А что Елена? У меня еще два брата есть, без жениха она не останется, пусть любого выбирает.

- Так я же зверь лесной, какая из меня невеста? – пробовал зайти с другого конца волк.

- Ты же умеешь превращаться в Елену Прекрасную! Вот и обернешься ею, когда я тебя родителю представлять буду, да свадьбу играть.

- Что-то не пойму я тебя, Иван. Какой тебе резон меня замуж звать, если у тебя в невестах настоящая Елена ходит.

- Да как ты не поймешь все меня? Елена – это что…красивая девушка, и все. Пользы от тебя, серого, больше, - пояснил Иван-царевич, - Днем тебя, коня златогривого, в карету впрягать можно и ездить весь день, вечером в палаты, в постель пуховую вести. А ночью на цепь сажать – на луну выть будешь, лихих людей от дворца отгонять.

К черту все! Сколько можно писать? Сколько можно смотреть с завистью на многочисленые конкурсы, проводимые Литсоветом?

"Пиши, пиши, пиши... Пиши скучно, но правильно... Внимательно следи за работами... и ты победишь..."

Надоело. Неужели непонятно, что перо не хочет мне подчиняться? Да к любым чертям с матерями пусть катяться и эти сказки, и я сам вместе с ними! Потому что пойми, Черный шут - ты никогда не научишься писать!

О да, мастера Литсовета пишут, и пишут, но как часто они пишут скучно. Или это я привык читать легкое чтиво? В общем, тебе мой совет, Сказочник, как другу - бросай литературу, пока она не признала тебя. Уходи отсюда, потому что ты доказал этому миру - писать все равно не умеешь, даже скучно.

СПЯЩАЯ КРАСАВИЦА

Принц вошел в комнату с золочёными стенами и золочёным потолком. На постели, полог которой был откинут, покоилась прекрасная юная принцесса лет пятнадцати-шестнадцати.
Принц невольно закрыл глаза: красота её так сияла, что даже золото вокруг неё казалось тусклым и бледным, он тихо приблизился и опустился перед ней на колени.
Он хорошо помнил то, что сказал ему старик, встреченный на дороге - только в поцелуе красавица пробудится от своего сна.

Принц осторожно коснулся губами алых уст .
Принцесса проснулась, открыла глаза и взглянула на сына короля.

- Что вы делаете, черт вас возьми? - воскликнула она, - Что вы все как сговорились: ходите и будите меня! Я вас просила меня будить? Дайте мне выспаться, наконец!

ТОНКИЙ РАСЧЕТ

Здравствуй, Костяная нога! – еще в воздухе приветствовал Змей-Горыныч Бабу-Ягу, подлетая к ее избушке.
- Здравствуй, здравствуй, коль не шутишь, - хмуро отвечала старуха.
- Да уж какие шутки? – ответила одна из голов Змея, - Желаю тебе жить и здравствовать еще лет тысячу. Ты новость-то слышала последнюю?
читать дальше- Это какую новость? Про битву Кощея с Иваном-царевичем, что ль?
- Ну ты, бабка, вспомнила… Когда это было…- протянула голова, - С тех пор много воды в реке утекло. Да ты что – совсем, что ли, ничего не знаешь?
- Вот скажешь – тогда и знать буду! – разозлилась Баба-Яга, - Ты зачем прилетел, Поганый? Над старухой смеяться?
- Прости, не хотел обидеть, - миролюбиво ответил Змей, и все три его головы оскалились в дружной улыбке, - Ты лучше не ругайся, а посмотри сама.
Яга, кряхтя, вытащила из сундука блюдо и наливное яблочко, и пустила яблочко кататься.
- Что-то ничего не вижу…
- Подожди немного… О, вот! Смотри!
Старуха склонилась над блюдом:
- Это же Кощей наш! А что это он делает? Ох, смотри, он в каком-то городе…
- В самой столице златоглавой, - подсказал Змей.
- Ах, да, не узнала город. А что это ему дают? Никак ключи от городских ворот? Да ты смотри, смотри, Змеюшка: сам бургомистр связку вручает… речь говорит… Смотри: народ-то как радуется… Избавителем своим называет… Ничего не понимаю.
Старуха оторвала свой взор от блюда и удивленно взглянула на Змея.
- Горыныч, ты то хоть что-нибудь понимаешь?
- Понимаю только то, что Кощея нашего в столице златоглавой на престол возвели и ключи дали от городских ворот. И то, что он сейчас в городе страшно популярен, но почему – того не разумею.
- Эй, избушка! Повернись ко мне передом! – закричал кто-то снаружи, и Змей-Горыныч тут же воскликнул:
- О, вот и герой наш, легок на помине! А мы только что про тебя репортаж смотрели! – он заспешил к Кощею.
- Ну, и как вам я показался в короне да на троне? – улыбнулся Кощей, слезая с коня и привязывая его к перилам. Потом он зашел в избушку.
- Ну, привет, старая карга, давно не виделись, - сказал он Яге, - Жива еще, как вижу?
Змей, не в силах протиснуться в маленькое помещение, всунул в окно только одну из своих голов.
- Жива, жива, Кощеюшка. Только не пойму я никак: за что тебе люди оказывают такой почет и уважение? Ты же заклятым врагом их завсегда был. И куда Иван-царевич делся?
- Эх, сидите вы тут в глуши, не знаете, что на свете белом твориться! – махнул рукой Кощей, - Кисните тут в своем болоте. Нетути вашего Ваньки больше: народ его сверг, поскольку не оправдал он доверия. Тираном оказался Ванька.
- Так какой же он тиран? – удивился Змей, - Он же завсегда героем был!
- А вот тут, Горыныч, я постарался, - Кощей поднял вверх костлявый палец и добавил со значением, - Проявил тонкий психологический расчет! Вы помните, когда Иван меня победил в последний раз, я и сам в болота ушел, спрятался там, и вам велел не показываться людям?
- Помним, помним, - дружно отвечали Яга и Змей, а Змей еще и добавил:
- Я вон из-за запрета твоего, что людям нельзя на глаза показываться, отощал совсем. Давно человечинки не пробовал.
- Это хорошо, что запрет соблюдал – в этом расчет мой и состоял. А то, что отощал, так это поправимо: скоро отъешься. Я за вами пришел: нужны мне проверенные люди в новом государстве. Ты, Яга, при казне состоять будешь, да всеми деньгами заведовать, а ты, Змей, первым министром пойдешь. Но, чур, уговор – не балуй, знай меру, когда кого есть начнешь! И чтобы завсегда концы в воду прятал, понял? Тебе это будет нетрудно: там поблизости от городских стен река быстрая протекает. И будем с божьей помощью народом править: он, народ, меня сейчас любит.
- Погоди, Кощеюшка, столько новостей сразу, - воскликнула Баба-Яга, - Ты хоть толком расскажи, как тебе удалось героем стать? И что это за пси-хо-ло-ги-ческий расчет, о котором ты сейчас говорил?
- А, это… - ответил Кощей, - Тонкий расчет, скажу вам. Когда Иван меня в последний раз победил, решил я, что не силой его одолевать надо, а умом. Вот и велел вам спрятаться, носа не высовывать, да и сам в подполье ушел. И что? Все стало так, как я и задумал! Когда вся нечисть по болотам попряталась, воевать-то стало не с кем! А что это за герой, когда он ни с кем не воюет? Сила-то у Ивана прежняя осталась, а вот ума маловато оказалось, не знал, куда силушку в мирное время приложить. Вот так и рождаются из героев тираны. Вроде о благе людском думал, а на деле оказался хуже ворога: а все скука! Добро – оно без борьбы жить не может, но когда враги исчезают, оно, это добро, само начинает врагов искать. Потому и стал Иван соседей задирать из-за нрава своего драчливого, да не одного соседа, а всех, государство втянул в разорительную войну… Где войны, там и налоги непомерные… А потом, когда народ возмущаться начал, он и его заодно приструнить хотел…
Вот тут я и решил, что пора и мой план в действие вводить: выехал я на коне вороном, да с мечом стальным в руке, и бросил клич в народ – доколе вы, люди, терпеть тирана будете? Разве так вы жили, когда нечисть по свету белому расхаживала?
В общем, все припомнил, - продолжил Кощей, - И что жили они при нас не в пример лучше: хоть и пропадали иногда люди, так налогов грабительских не было, и хлеба вдосталь было, и говорить о том, что-де Кощей и Баба-Яга злыдни, на каждом углу можно было. Все припомнил. Люди меня послушали, послушали и согласились, что прав я! А там уж поднять восстание и повести людей против Иванушки – вообще плевое дело. «Так пала тирания».
Так что теперь я у них наместо Иванушки в царях хожу, - закончил свою речь Кощей, - Оправдался мой тонкий расчет, скажу вам. Буду теперь царем, добрым, справедливым… сказки старые на новый лад велю переписать… главное – это помнить надо, что народ любит, когда его по шерстке гладят. Погладь немного: цену на хлеб снизь, казни прилюдно зарвавшегося чиновника – и правь хоть тысячу лет, все равно завсегда царем любимым будешь. Несмотря на то, что Кощеем прозываешься!

ПРО ИВАНА-ЦАРЕВИЧА И БАБУ-ЯГУ

- Эй, избушка, стань ко мне передом, к лесу задом! – закричал Иван-царевич.
- Это кто тут своевольничает? Кто мою избушку в угоду себе поворачивает? – высунулась из окошка Баба-Яга, - Что ты, лихой человек, хулиганишь здесь?
- Прости, баушка. Не серчай на меня: Иван-царевич я.
Баба-Яга скрылась внутри избушки. Через минуту дверь на ржавых петлях заскрипела, повернулась, открылась и выпустила на крыльцо сгорбленную старушку, укутанную в шаль. Баба-Яга (это была она) посмотрела на Ивана царевича и поманила его к себе скрюченным пальцем.
- А, как же, знаю я тебя, Ванюша. Слышала, что о тебе люди говорят. Сам-то по какой надобности в наших краях? Дело пытаешь али от дела лытаешь?
- Дело я пытаю, баушка. Но ты, прежде чем меня расспрашивать, к себе проводи, напои-накорми, в баньку своди и спать уложи, а уж потом и спрашивай.
- И то дело говоришь, Ванюша. Заходи, будь добр.
Иван-царевич поднялся вслед за старухой по замшелым ступеням и вошел в низенькую избушку. Внутри она была темная, по стенам и над печью развешаны были пучки высушенных трав; от них в воздухе витал пряный аромат. В углу стояла узенькая кровать, укрытая белоснежными простынями. Черный кот на лавке зашипел и выгнул спину дугой.
- Брысь отсюда, ирод! – прикрикнула на него Баба-Яга, - Что же ты, Ванюша, встал? Не проходишь, не садишься?
- Да, как у тебя здесь тесно, баушка… - отвечал царевич и присел на широкую лавку.
- Не королевские палаты, конечно, – согласилась старуха, - Да мне много и не требуется. Ты садись к столу-то, я сейчас тебе щец налью, только сварила, да грибочков положу. Ты ешь, ешь, а я пока баньку истоплю.

Все сделала Баба-Яга, все, как полагается: и накормила царевича, и в баньку сводила, и спать уложила. Наутро встал добр молодец, потянулся телом своим богатырским, съел блинчиков на дорожку и говорит:
- Ох, спасибо тебе, баушка. Давно я на такой мягкой кровати не спал, таких вкусных блинов не ел. Но пора мне – пойду я, пожалуй.
- Подожди. А рассказать мне о том, что за дело тебя привело в наши края? Ты не смотри, что я старуха – авось, и помогу еще.
- А нет у меня дела, баушка. Путешествую я по вашим краям, смотрю, как народ мой живет, вот и все. А что вчера тебе про дело солгал, так ты уж прости: где бы я еще в вашей глухомани на ночь глядя бесплатную гостиницу нашел?

П.С. Испытываю жизненный кризис, потому прощаюсь.